большой кот
на мяу крыше

Ах, эти летние деньки!
Солнце послало всем хвостатым последний луч и ушло спать, а в МяуДоме наступил вечер. Слишком волшебный для того, чтобы просто разойтись спать по своим подушкам.
Вся кото-банда выбралась на крышу — туда, где ветер шевелит усы, а звёзды висят так близко, что протяни лапу и снимай с неба любую зазевавшуюся.

Сначала все молча лежали на пропитанной тёплом черепице и впитывали исходящее от неё тепло, наслаждаясь видом звёздного неба, а потом заговорилаИголка. Негромко, так принято рассказывать особенные истории, которые боятся спугнуть.
— Знаете… ничего не бывает просто так. Если бы звёзды были случайным небесным песком, то ветер бы давно уже их сдул. А они держатся. Каждая на своём месте. Значит, их что-то держит. И светят они не зря — кому-то именно сейчас нужны эти маленькие огоньки...

Она подняла задумчивый взгляд к небу, где уже отчетливо была видна Млечная тропинка и прижала хвост к крыше.
— Может быть, у всего есть своя лапа и смысл. Даже у наших вздохов и у того, как мы сейчас лежим здесь у каминной трубы. Я иногда думаю: кто-то большой и тёплый раскладывает нас по местам так, чтобы мы своим мурлыканием согревали этот мир.
— Мне кажется, я иногда слышу, как этот кто-то дышит, — продолжила Иголка. — Помните, как бывает тихо перед снегом? Будто огромная грудь набирает воздух, и весь мир вместе с ней.

Шнурок слушал Иголку, раскрыв рот и даже забыв подёргивать своим вечно непоседливым хвостом.
Такое ему ещё никогда не рассказывали.
— Говорят, в самом начале был Тёплый Мрак — как огромный плед без конца и без края, — она обвела взглядом кристально чистое звёздное небо. — И в самой его середине спал Большой Кот. Такой большой, что, свернувшись клубком, он занимал почти весь этот плед, а его усы тянулись дальше горизонта.
Когда Большой Кот впервые зевнул, из его пасти выкатилось Солнце — круглое, пахнущее травой и землёй. Вздохнул — и всплыла Луна, прохладная, как миска молока. Моргнул — вечер сменился утром. Повёл ухом — задул ветер. А когда он тихо потянулся во сне, мир расправился — и стало видно, где лежать и ставить миски.
Иголка чуть опустила голос:
— А потом он замурлыкал. Первый мур был низкий — и поднялись горы. Второй — глубже — и наполнились реки. Третий — быстрый — с его усов как искры взлетели птицы. С тех пор всё живое живёт в такт его мурчанию: если кто-то сбился, то мир его подправляет, а если слишком разыгрался — убаюкивает.
Говорят, один раз Большой Кот играл хвостом и зацепил в Темноте светлый клубочек. Подбросил — нитки разошлись на звёзды, — она повела лапой по воздуху, рисуя невидимые нити. — Самые непоседливые из них стали кометами. Самые мягкие — туманностями. А когда он встряхнул усами, с них упали первые коты — мы. Нам дали по девять жизней и ниточку судьбы, чтобы мы не потерялись. Людям он создал тёплые руки, чтобы они гладили нас, чесали за ухом и иногда держали нас на коленях, когда мы делаем вид, что нам это нравится. И, знаете, это, пожалуй, одна из лучших его идей.

Пару секунд все молчали — даже ветер совсем притих, словно обдумывал услышанное.
— Краси-иво, — протянул Сосиска, — особенно про «первый мур». Но у меня внутри мурчит иначе. Я слышал от одного учёного кота, что всё вокруг нас — дело лап Самого-мудрого, который не спал, а усердно работал. По графику.
— Это ты про «мир по расписанию»? — улыбнулась Жужа. — Рассказывай.
Сосиска улёгся поудобнее, уткнулся носом в звёзды и заговорил почти шёпотом, но с привычной чёткостью:
— Сначала не было ничего, кроме Тишины. Она была такая, что даже ни один живот не смел урчать. И вот Самый-мудрый нарушил эту Тишину, сказав: «Да будет свет!» — и стало видно, где миска, а где тапок. И это был Первый День.
Во второй — он его разделил. Небесное молоко оказалось снизу, а густая пенка – наверху: сверху — для облаков, снизу — для рек и блюдечек.
В третий день — выросла трава, на которой хорошо спать пузом, и деревья, на которые можно залезать.
В четвёртый — повесили лампы: большую дневную и ночник — чтобы не заблудиться по дороге к кухне.
В пятый — реки зашуршали рыбой, а небо вспорхнуло птицами.
В шестой — появились звери. И главное, мы —коты, которым поручили лежать на подоконниках и размышлять о сосисках.
А седьмой… — тут Сосиска довольно замурлыкал. — Седьмой был создан для сна. Чтобы всё созданное Самым-мудрым могло полежать и оценить, как всё это получилось хорошо.

— Я вот только одного не понимаю: зачем Самый-мудрый придумал собак? — удивился Хвастун.
— Элементарно! Чтобы мы могли сравнивать, — с важным видом закончил Сосиска. — Вот представь: лежишь ты себе на солнышке, пузо греешь. А мимо идёт собака — слюни, шум, суета. И ты сразу понимаешь: как хорошо быть котом.
— И каждый день заканчивался словами «и это было вкусно», — хмыкнул Карман.
— «Хорошо», — поправила Жужа, но уголки её рта улыбнулись. — Мне это близко. Порядок, этапы, отчётность…
— И пауза, — сказал Пельмешек так, будто это было не просто слово, а старинный закон. — Иначе чудо пролетит мимо и растворится, как свет кометы.
Он поднял голову и посмотрел на небо долгим, спокойным взглядом:
— А у меня — своя картина. Слушайте. В самом начале были только Воды — глубокие и без берега. И по этим Водам плыл Лёгкий Лод — не лодка даже, а раковина от огромного моллюска. На ней лежал Солнечный Кот — тонкий, как луч, и сильный, как утреннее тепло. Каждый рассвет он вскакивал в эту лодку и переправлял Солнце через небо, а к ночи спускался в подземные пещеры, где его поджидал Змей-Светоед — длинный, как тысяча шлангов. Они встречались нос к носу: Змей пыталась проглотить свет, а Солнечный Кот изо всех сил шипел, выгибал спину и бил его по морде — раз, другой, третий. Иногда Змей почти побеждал, и тогда на земле делалось темно и страшно. Но Солнечный Кот никогда не сдавался. Он кусал Змея за хвост — и вытаскивал утро обратно.

— Это мне нравится, — оживился Хвастун и тут же забрался повыше на вентиляционный короб. — Сражение. Высота. Ответственность. И ты на самом верху. Благородная работа.
— А мне тревожно, — призналась Пышка. — Вдруг однажды не вытащит?
— Тогда, — успокоил её Пельмешек, — мы устроим коллективное «мур» и поможем ему. Кто-то же должен подыгрывать жизненно важным делам.
Вжик покачал ушами:
— А у меня такое чувство, будто всё началось не с плана, и не с драки и даже не со сна, а с игры. Как будто кто-то катнул маленький блестящий шарик, и он покатился, оставляя за собой узор. Сначала круги — как на воде, потом спирали, потом целые дорожки от лап. И чем быстрее катится шарик, тем мельче получались узоры — так появились песчинки и пыль на подоконнике. А когда шарик иногда подпрыгивал, отскакивали искры — звёзды. И кто-то сверху смеялся: «Ещё! Ещё кружков!»
— Это потому, что ты — скорость, — произнесла Иголка. — У тебя мир поёт точками и штрихами.
Мгновение тянулось, как шерстяная нить. Ветер мягко прошёлся по чердаку, хлопнула форточка, и город, будто вспомнив что-то приятное, сонно звякнул трамваем.
— И что? — наконец-то решившись, спросил Шнурок. — Какая из этих историй «правильная»?
— Все, — вздохнул Пельмешек. — Просто разные усы щекочут одну и ту же тайну с разных сторон.
— А если ни одна из них? — не унимался Шнурок.
— Тогда, — хмыкнул Хвастун, — мы придумаем ещё. Мир, который вмещает котов, обязан вмещать и их взгляды на мир.
— Мне нравится думать, что он большой и тёплый, — тихо сказала Пышка, — и в нём всегда есть место для ещё одного хвоста.
— Ну, — начал Карман, глядя куда-то в темноту, — даже если всё вдруг окажется и не так, всегда есть монетка, которую можно кинуть в мою миску и попросить Мир подмигнуть.

Падучая звезда черканула по небу тонкой когтевой царапиной.
— Быстро загадывайте, — шепнул Вжик. — Пока царапина не затянулась.
Все замерли, словно боялись спугнуть ту самую невидимую паутинку, что держала этот момент. МяуДом дышал медленно и глубоко, как старый великан, задремавший под лунным светом. А крыша под ними казалась лодкой, тихо плывущей в океане звёзд.
— Знаете, — сказал Пельмешек, — каким боком ни поверни, а в центре у нас всё равно будет кот и его «муррр».
— И плед, — добавила Жужа. — Без пледа… какая же это кото-жизнь?
Все коты одобрительно закивали мордами.
— А мороженное? — встрепенулся Сосиска. — Ты забыла про мороженное! Если в этом мире есть коты, то должно быть и кото-мороженное. А его нужно обязательно съесть. Я вот вчера услышал от одной миленькой кошки такой классный рецепт мороженного! Так бы и съел его прямо сейчас — с сосисками.!
— Сначала его нужно приготовить, ты запомнил рецепт? — заинтересовалась Жужа.
—А как же, — важно кивнул Сосиска, втягивая носом ночную прохладу. — Для приготовления мороженного берём молоко и правильное слово, потом…
— МороженнОе, — подала из тьмы голос Иголка.
— Да-да, мороженнОе, — покорно согласился Сосиска. — Значит так: молоко, сливки, чуть сахара, щепотку соли «для вкуса», потом — самое важное — тонко нарезанные кружочки сосисок, предварительно карамелизованные до хрустящей корочки…
— Оригинально, — заметил Хвастун. — Ты сейчас описал завтрак, обед и десерт одновременно.
— Вот именно! — просиял Сосиска. — Универсальный рецепт счастья.
— А мята? — осторожно спросил Вжик, наполовину поднявшийся на лапы от таких аппетитных разговоров.
— Да! В версии «для взрослых котов» есть и листочек мяты, — торжественно продолжил Сосиска. — И ещё! Надо мешать эту смесь деревянной ложкой строго по часовой стрелке. И думать о хорошем. Без этого не замёрзнет.
— Замёрзнет, — сухо сказала Жужа. — В морозилке. Но мешать действительно нужно: чтобы не было ледяных кристалликов. Я распределю смены.

Ещё одна падающая звезда упала за край крыши.
— Значит так, — подвела итог Жужа. — Завтра — «Ночь Мороженного». Молоко — в миску, мысли — в порядок, лапы — вымыть начисто.
— И сосиски! — оживился Сосиска.
— Проверим, — хитро улыбнулся Пельмешек. — Если мир действительно держится на нашем мурчании, то он выдержит и такой эксперимент с сосисками.
Они ещё немного полежали, чувствуя, как крыша остывает под ночным небом. На востоке уже светлело, а ветер попытался сдуть последние звёзды, но у него ничего не получалось.
А потом кото-банда пошла спать.